Наталія Ляхович, (1939-2018рр.), м.Полтава

Наталія Ляхович, правнучка В.Г.Короленка, не любила давати інтерв’ю. У свій час мені дивом вдалося зробити документальний фільм про неї “Мудрість простоти” . А десь за рік до відходу Наталії Сергіївни, якось передчуваючи цю сумну подію, я переконала ії, що знову треба поговорити. Записала нашу розмову на диктофон. Це інтерв’ю майже два роки лежало заархівоване, і ось настав час почути голос цей непересічної особистості. Спогади Наталії Ляхович надзвичайно цікаві, а мудрість… рідко можна зустріти настільки глибоку людину. Матеріал подаємо російською мовою з метою збереження автентичності розмови.

О Полтаве и бабушках. Раннее детство. Мама и отец.

Кор.: Наталья Сергеевна, давайте поговорим о полтавском периоде Вашей жизни, о бабушках… Мне хочется, чтобы Вы вспомнили своё раннее детство.

Н.Л.: Краткая биография, да? Родилась я в Москве, но уже в один год меня препроводили в Полтаву, на травку, слабенькая я была. Из близнецов. Близнец умер. Ну, как же, надо реанимировать Наталку. Мальчик прожил всего несколько дней, он был первым, а я последыш. Это судьбоносные моменты, я всю жизнь думаю, почему так получается, что человек только пришёл – и сразу уходит. Ответы есть… Получается, что я за двоих живу… Обычно близнецы, особенно однояйцовые, друг без друга долго не живут…

Мама не хотела детей вообще, она считала, что в 25 лет – рано заводить детей. А бабушки ей сказали: “Ты роди, а мы вырастим”. Так и получилось. А ей за то, что она не хотела, дали двоих. Но одного не смогли удержать на этом свете… Это трагический случай. Надо было кровь переливать. Я выжила, слабенькая, а он, сильный, ушёл…

Кор.: А потом Вы попали к бабушкам в Полтаву…

Н.С.: Да. Таким образом, в годик, ещё до войны, я попала к бабушкам в Полтаву. Упоминание об этом в музее есть, ещё прабабушка была жива, и она писала: «К нам пришёл ангел…” Есть такая фотография, я сижу в таком кресле плетёном высоком, кудрявенькая, и у меня в петельке – цветочек. Это Софья Владимировна любила бутоньерки, всегда давала на счастье живые цветочки. Особенно, если человек куда-то шёл, на какой-то экзамен… С 1939-го по 1941-й, два года я прожила в усадьбе. То есть, Полтава – это почти моя родина. Как говорится: «Не та мать, что родила, а та, что вырастила»… У меня есть такое стихотворение…

Я подхожу к местам, где всё знакомо,
Где с каждой веткой можно говорить.
Брожу одна вокруг родного дома,
Но нет ключа, чтоб в детство дверь открыть.
Всё так же куст сирени в дверь стучится,
Но бабушка не выйдет на крыльцо,
И над моим сознаньем не склонится
Её простое, мудрое лицо.
Друзья мои, цветы, деревья, травы,
Всё те же вы, а я уже ли та?
Вы помните, как девочкой кудрявой
Сюда пришла, наивна и чиста.
Меня поили соками своими,
Оберегали столько зим и лет…
И «Одуванчик» – ласковое имя
За мною шло, как бабушкин привет.
Давно истлел мой детский сарафанчик,
Но, возвратясь к родным местам опять,
Стою, как побелевший одуванчик,
И не хочу до срока облетать.
О связь времён! Таинственная дверца…
Её открыть хватило б только сил.
Есть ключ от детства — это память сердца
и благодарность тем, кто нас растил.

Кор.: А Вы помните что-то с того раннего детского времени?

Н.Л.: Я помню эвакуацию, когда мы уезжали, как приехали в Свердловск, и отдельные фрагменты из свердловской жизни тоже помню. Помню, как меня везли на тачке, вёз старик-рикша, на тачке — вещи, а я сверху вещей сидела… Потом дом, где мы жили, помню, как мы с бабушкой Софьей ходили собирать крапивку. А моя родная бабушка Наталья осталась с мамой в Москве. Они не эвакуировались. Мама фугаски с крыш сбрасывала… В последний год войны мы ехали через Москву в Полтаву, и там застали День Победы. Это было в Москве. Меня выводили на балкон, и я видела грандиозный фейерверк. Были выстрелы пушек, а потом этот фейерверк. Это я отчётливо помню.

В конце 1945-го или в начале 1946-го мы с бабушкой Софьей и Любовью Константиновной Гейштер отправились в разрушенную Полтаву. Нас встречала Ирина Карповна, няня Ириша. Она здесь была. Любовь Константиновну бабушка нашла в Свердловске в библиотеке, ей война не дала закончить знаменитый институт философии и литературы в Москве, ИФЛИ. А бабушка Софья во время войны вывезла из Полтавы, эвакуировала экспозицию музея В.Г.Короленко, ей государство выделило целую теплушку. Заодно вывезла несколько людей, приписав к своей семье. Там, в Свердловске, она открыла экспозицию.

Кор.: А затем вы вернулись в Полтаву…

Н.Л.: Дело в том, что когда музей начинался, он был не государственным, а на общественных началах… Государственным музей стал уже после войны, когда государство восстановило здание, которое было до тла разрушено, второе здание долго не восстанавливалось. Оно было, собственно, не короленковским, там раньше жил Будаговский, хозяин усадьбы. А когда он за границу после революции уехал, то семья Короленко осталась смотрителями усадьбы. Так что это место я считаю своим родовым гнездом…. Мы вернулись на развалины. Этот период я уже хорошо помню. Даже помню фамилию прораба, который занимался восстановлением усадьбы, Дупак. Когда мы вернулись, жить-то было негде. Разместились мы в трёх местах. Одна квартира была на улице Комсомольской, напротив входа в теперешнюю стоматологическую поликлинику, был вход во двор, там и сейчас есть это двухэтажное кирпичное отдельно стоящее здание. Мы жили на втором этаже у зубного врача Полонского. Потом, много позже, когда я приехала в Полтаву с маленьким Серёжкой, то ходила в гости к дочке этого Полонского, кажется, Лёля её звали. Там мы жили: я, Ириша, баба Маня и баба Соня в двух комнатах. А Любовь Константиновна и Любовь Леопольдовна жили в Казачьем переулке. Это посредине улицы Короленко, если идти от Комсомольской, то с правой стороны. Есть такой переулочек, он уходит на Нижнемлынскую вниз. А по адресу Короленко 13, такой одноэтажный домик, бабушка снимала одну комнату и там развернула небольшую экспозицию. Там были экскурсии. Это было типичное служение памяти отца… Пока полностью восстанавливали музей, мы жили вот так разрозненно.

Кор.: Долго восстанавливался дом-музей В.Г. Короленко?

Н.Л.: Довольно быстро по тем меркам, года три. Я помню открытие, по-моему, оно было приурочено к дате смерти Короленко, потому что это было зимой… Я помню первую новогоднюю ёлку… Когда дом был уже отстроен, хотя был ещё сырой, там ещё не было экспонатов, пустые залы были, в третьем, последнем зале была ёлка. Красивая такая, до самого потолка. Мы все трудились над её оформлением. Пекли какие-то коржики, конфетки, потом это всё развешивалось. Потом из бумаги чего-то мастерили, клеили цепи-гирлянды… И бабушка пригласила на ёлку детей с улицы Короленко. Я помню, что много детишек пришло. Свечки зажгли, как в старые времена… Знаешь, есть такое произведение «Детство Никиты» и там есть фрагмент, когда взрослые отдельно от детей ёлку украшают, кладут под неё подарочки, а потом распихивается дверь, и дети ахают от счастья. Так и у нас. Дверь из кабинета Короленко распахнулась, и… там тоже подарочки лежали. Конечно, много радости было. Хороводы водили… Ёлка стояла в кабинете Короленка, в третьем зале.

Мы долго жили в этом здании, половина была музеем, а половина, где сейчас канцелярия, столовая и фонды – наши три комнаты. Там мы жили, оттуда я и в школу пошла… А в другой дом усадьбы мы переехали, когда я была уже старшеклассницей… Когда я училась в 10-м классе, меня мама увезла в Москву, и школу я уже там заканчивала. Мамой Софья Константиновна была очень мало… Она была у меня как бы летняя мама, летом приезжала, я помню, привозила мне подарочки. Праздник такой был! Праздничная мама. Тогда были такие календари детские, на каждой странице — вырезка какая-нибудь, или стихотворение, или картинки какие-нибудь детские. Этот календарь не на стенку вешали, им можно было пользоваться, поделки какие-то делать. Интересно. Каждый год она мне такой календарь привозила…

Кор.: А чем Ваша мама занималась в Москве, была у неё профессиональная сфера деятельности?

Н.Л.: Мама была всё время внучкой.

Кор.: Она была «профессиональной внучкой»… (Смеёмся)

Н.Л.: Да. Она была единственной внучкой горячо любимой Короленко, он очень хорошо о ней отзывался, говорил: «Никогда не думал, что такое маленькое существо можно любить такой большой любовью». Маме было семь лет, когда её дед ушёл из жизни. Есть последняя фотография с Короленко, мама 1914-го года рождения, ей на этой фотографии семь лет…

Кор.: Ваша мама нигде не работала?

Н.Л.: Нет, у неё же была персональная пенсия. Знаешь, когда ей персональную пенсию дали? В 53-м году. А до этого – бабушка была. Тогда с этим было проще, печатались книги Короленко и часть гонорара перепадала наследникам. Публиковались произведения Короленко, и маму кормила часть прибыли от выпуска книг деда. Так полагалось, и в цивилизованных странах до сих пор полагается. Только не у нас. Теперь наследники известного писателя не имеют никакого отношения к переизданию его книг. А мама тогда могла себе позволить не работать. Кроме того, у неё же была другая семья, вскоре после войны, мой-то папа без вести пропал во время войны. Потом прояснилось это дело. Серёжка, мой сын, послал запрос в КГБ и ему ответили, что его дед умер в 1943 г. в Бутырской тюрьме. Когда началась война, отец пошёл в ополчение, попал в плен, бежал, вернулся домой и его забрали. Всех, кто побывал в плену, забирало НКВД, как изменников Родины. Сердце не выдержало. Написали — сердечная недостаточность. А что там было на самом деле — никто не знает. Видишь, как искорёжены судьбы людей? Нет семьи, по которой бы не прошлась война и репрессии… Отца не брали в армию из-за сильной близорукости (хотя это не мешало ему писать прекрасные картины). Мама рассказывала: как-то пришёл он с работы, сказал, что его коллеги записываются в ополчение, неудобно как-то, ну, и он записался… Он был ранен, попал в немецкий госпиталь, оттуда ему помог бежать наш военнопленный врач. Вот такие перипетии. Надо было вернуться домой, чтобы его тут же забрали… Ну, понятно, какой тогда режим был, а мы ещё на свой жалуемся… Сердце не выдержало в тюрьме… так написали. Реабилитирован впоследствии…

Кор.: А мама Ваша потом второй раз вышла замуж?

Н.Л.: И второй, и третий. Она по сценарию Мандельштама шла. Не по своей вине. Одного потеряла. Второй был хороший тихий человек, бухгалтер Иванов. Фамилия очень редкая, да? (Смеётся). Мама успела от него родить мою сестру Лену, но вскоре он заболел раком и умер. Не везло ей на браки…

Кор.: А третий кто?

Н.Л.: А третий – лучше не вспоминать. Храбровицкий некто. Он в литературных кругах числится как литературовед и короленковед. Но как он издевался над мамочкой!.. С трудом она от него избавилась, а он присосался… Видишь, очень часто так бывает – есть парадный вход, а есть чёрный у каждого человека. Человек себя показывает, принимает гостей с парадного входа или с чёрного. Кто каким пользуется. Часто гостей принимают с парадного входа, а со своими не церемонятся…

Кор.: Давайте немного поговорим про Вашего отца. Он был художником.

Н.Л.: Да. Его картины долго оставались у нас. Это я потом уже передала их профессору Линнику в Петрозаводск. Он ко мне лично приехол, и я ему почти всё отдала. Он собиратель, он почитатель, у него есть частный музей. Он до сих пор жив, я только недавно выяснила, что он, оказывается, младше меня, ему года 73, он сам талантливый человек, рериховец, стихи у него хорошие, он много пишет как исследователь, к тому же коллекционер. Он собирает всё, что касается группы, в которую входил мой папа. Группа называлась красиво и загадочно «Амаравелла». Там было 5 человек: четверо мужчин и одна женщина. У женщины был псевдоним «Руна». Она была старше других и тоже художниця, есть одна фотография с ней. Моего отца звали Сергей Иванович Шиголев. Ляхович – это мой дед. Моя бабушка родная, Наталья Владимировна, просила, чтобы мы эту фамилию зафиксировали. Мама моя свою фамилию не меняла, и я тоже.

Кор.: А кто из известных людей был в группе «Амаравелла»?

Н.Л.: Был там один кинорежиссёр. А наиболее известный – художник Смирнов-Русецкий, в последние годы он был очень востребованным…

Кор.: Видите, как наследственность проявилась: литературные способности у Вас от прадеда, художественные — от отца… Все Ваши увлечения корнепластикой, макраме, графические рисунки — это же проявление отцовских генов… Не хотели стать художницей?

Н.Л.: Достаточно, что отец художник. Во мне всё это сидит и вот таким образом проявляется… Зачем мне насиловать свою природу, учиться на художника? Этому же не научишься…

Кор.: А почему Вы пошли в Темирязевскую академию?

Н.Л.: Любила природу. К тому же, в Темирязевке прадед учился. Там и доска есть на главном корпусе…

О платье от Надежды Мандельштам и разных знаменитостях

Наталия Ляхович: Моя мама была знакома с Надеждой Мандельштам. Откуда? Наверное через литфонд познакомилась, она же крутилась там. Мы же тогда были прикреплены к литфонду, кстати, это была действенная организация, они здорово помогали литераторам любого ранга. И путёвки, и квартиры, и поликлиника… К литфонду была прикреплена и моя мама, как внучка Владимира Короленко. У неё была персональная пенсия. Тогда это было 700 рублей, а у нас с сестрой – по 350. Но у нас была оговорка — до окончания учёбы. Поэтому пока я училась, то была богатой невестой (Смеётся). У меня было 350 пенсии и 300 стипендии. Правда, пытались её отобрать, но ничего не вышло. Как-то вызывают меня в деканат и говорят: «У тебя есть пенсия, поэтому стипендию мы у тебя отберём». А там был юрист в Академии, я – к юристу. Он сказал, что не имеют права, так как пенсия Всесоюзного значения. Если бы была простая, то забрали бы… Вообще-то мы с мамой только один раз воспользовались привилегиями литфонда. Съездили в санаторий. Он был в лесу, в таком особнячке. Это после того, как я переболела ревмокардитом, прошла через реанимацию… Тогда мама попросила для меня путёвку. В том санатории или доме отдыха я встретила много интересных людей…

Кор.: Мы об этом обязательно ещё поговорим, но пока вернёмся к Вашей маме, к тому, что она была знакома с Надеждой Мандельштам…

Н.Л.: Да. Вот пришли мы с мамой к ней в гости… Я хорошо помню её дом, квартиру. Это была такая живая старушка, очень бойкая. Разговаривали, пили чай. Моя мама куда-то вышла, и вдруг Надежда Яковлевна меня спрашивает: «Деточка, ты замужем?» Я говорю: «Да». Она говорит: «Первый брак?» «Нет, второй». А она улыбнулась и говорит: «На этом не останавливайся». Вообще-то браком хорошее дело не назовут. Почему в русском языке укоренилось это фальшивое слово? Надо говорить — супружество… И вдруг Надежда Мандельштам суёт мне доллары и говорит: «Купи себе, деточка, от меня что-нибудь на память. Не такое, чтобы съесть и забыть, а чтобы оно у тебя осталось. Пойди в Берёзку (элитный валютный магазин в Москве — И.Д.) и что-нибудь себе купи, только маме ничего не говори, потому что она эти деньги растрынькает». Помню, я купила себе роскошное платье, оно до сих пор есть у меня. Тогда был в моде тонкий кримплен. Это платье… когда я шла в нём по улице, люди оглядывались… А всё дело в цветке, видишь, какой красивый, на самом видном месте… И потом, тогда все женщины и девушки носили короткое, в крайнем случае до колена, это платье длинное, летящее, бросалось в глаза. Я его и в Полтаве носила. Ему сносу не было.

Кор.: Вы пришли к Надежде Мандельштам на какое-то торжество или просто так?

Н.Л.: Просто так. Тогда всё было намного проще. Моя бабушка Наталья, например, дружила с Корнеем Чуковским. Я хорошо помню первую жену Максима Горького Екатерину Павловну Пешкову. Моя бабушка Софья Владимировна с ней дружила. Они вместе делали музей Гоголя, его первый вариант, а также музей Горького в Мануйлевке. Они были вроде консультантов. Даже есть такая фотография — стоят на дороге две женщины, ещё не очень старушки, но уже пожилые, в одинаковых белых кофточках с брошечкой возле горла и чёрных юбочках. Трогательное фото…

Кор.: Вы в своей жизни встречали много знаменитых людей. Например, видели Арсения Тарковского…

Н.Л.: Я с ним познакомилась в писательском доме, не в Переделкино, но где-то близко к этому, тоже какой-то дом творчества в Москве, уже не помню. Небольшое было общество, но очень интересное. Все уже, естественно, на том свете. Там отдыхали Алексей Баталов, Арсений Тарковский, Виктор Ардов. (Кстати, это у него жила в последние годы Анна Ахматова. Она постоянно останавливалась в их доме, когда приезжала в Москву, ещё с 34-го года и до последних своих дней). Представляешь, у меня был шанс увидать Анну Ахматову! К сожалению, шансом я не воспользовалась…) И прочие литераторы, так сказать, более мелкого толка, не такие известные. Была такая Ольга Высоцкая, детский поэт. Оказалась, что она в Москве жила напротив меня. Я подружилась тогда с Эмилией Александровой, она тоже поэт и переводчица, и её муж Лёвшин Владимир, математик и писатель. Он очень забавную книжку написал – «Занимательная математика» для детей. Я стала ходить к ним в гости. У них весь дом был как музей. Она из того, что уже пора выбрасывать, делала персонажи театральные или книжные, литературные. Из корок хлеба, каких-то тюбиков, ложек поломанных. Это у неё называлось «второе зрение». Потом она написала книжку, на эту тему, которую так и называла «Второе зрение». Там обо мне есть целая глава. Тогда началась так называемая «корневая лихорадка». Ещё и названия этому не было. Позже эти поделки назвали корнепластикой, начало активно развиваться это направление. Мы стояли у истоков. Эта Эмилия Александрова и я увлеклись этим. Она описывала это своё хобби, как из ненужного сделать нужное. Целую главу она посвятила деревяшкам. Там фигурировала Наташа К. Она описывала, как мы с ней дрались чуть ли не за каждый корешок, развивали фантазию. Кстати, меня часто называли фамилией прадеда, Короленко. Правда, у меня не было и нет тщеславной жилки, потому я осталась Ляхович. Я об этом не заботилась. А мой сын Серёжа позаботился, присоединил к своей фамилии Шерман (по отцу), ещё и Короленко. Получилось такое странное сочетание Шерман-Короленко. Даже какой-то местный поэт, уже не помню кто, иронизировал на эту тему, написал эпиграмму… Так вот, я стала ходить к Алексанровой, у нас были хорошие, дружеские отношения, она мне подарила свою книжку, её муж – свою… И эта Александрова познакомила меня… угадай с кем? Это не показной, но самый настоящий большой поэт, начинается на букву «л», на его слова написано много песен, в том числе бардовских…

Кор.: Неужели Левитанский?

Н.Л.: Да. А почему мы познакомились? А потому, что он тоже увлекался деревяшками. И я к нему ходила по этому поводу, а не по тому, что он поэт. «Мне снится, что я от поезда отстал, и скорый поезд мой…» Что-то такое сейчас вспоминается…

Кор.: А мне его знаменитые платья из ситца вспоминаются… Эта песня на стихи Левитанского запомнилась благодаря художественному фильму «Москва слезам не верит»…. А что же Арсений Тарковский? Мы снова ушли в сторону…

Н.С.: Ой, это со мной постоянно так в последнее время. Начинаю рассказывать одно, перепрыгиваю на другое… С Арсением Тарковским мы не были знакомы близко, мы с ним даже не беседовали один на один, только в компании, но ощущение осталось, какое-то очень тёплое и светлое…

Запомнилась мне и встреча с Алексеем Баталовым… Он по жизни был ироничным человеком. Называл себя «человеком неандерсталинской эпохи», Сталина считал убийцей и бандитом, многие его близкие родственники пострадали, были репрессированы. Советскую власть он активно не любил, поэтому никогда не состоял в партии… Баталов же, кстати, как и я, одним браком не ограничился. Когда мы познакомились, он был женат на цирковой артистке. Маленькая такая, наездница, кажется. Он, наверное, её немного стеснялся, всё время одёргивал, вдруг она что-то не то скажет. А у него была машинка, слабенькая такая, вроде «Запорожца», мы поехали за грибами, и она сломалась. Тогда всё было намного проще, очень демократично, тем более на отдыхе. И пришлось ему машину оставить в лесу. Обратно пешком шли…. А теперь я ощущаю себя такой машиной, у которой запчасти слабенькие, бензина мало, и она то тарахтит, то заглохнет…

О Борисе Чичибабине

Что живёт в Харькове такой замечательный поэт, я конечно же знала, но не была знакома с ним лично. Ещё до Глинска, когда я вела кружок макраме в ДК текстильной фабрики (нынешний ОЦЕВУМ), ребята, которые были в клубе самодеятельной песни, пригласили Бориса Алексеевича на встречу. Встреча эта состоялась в ДК ПТК и очень Борис Чичибабин сокрушался, что народу было немного. Мы его уверяли, что в Полтаве всегда так, но если уж кто пришёл, тому очень надо. После выступления – ребята его под локоток и вместе с Лилей (супруга Б.Чичибабина — И.Д.) к нам на 4-й этаж пить чай. Наши барды вытолкали меня тоже почитать стихи. Можно себе представить, сколько Борис Алексеевич переслушал всякого. Я очень робела и, прислонившись к холодильнику, старому «Саратову», почитала. Ребята требовали определённое стихотворение, которое было мне не свойственно, «Сашку-букашку», пасквиль такой. Я прочла. Чичибабин говорит: «Ещё». Он с закрытыми глазами слушал. Я ещё почитала. В результате — резюме: «Стихи у тебя хорошие, а читаешь ты плохо. А я и читаю хорошо». И действительно, читал Борис Алексеевич на редкость хорошо, как мало поэтов умеют. Был в советское время такой диктор — Ливитан, который вот так примерно читал. Борис Чичибабин читал соблюдая интонацию, с нужными акцентами, расстановкою. И меня поразило, сколько он знал своих стихов наизусть. А если вдруг он запинался, то Лилечка сидела в первом ряду и подсказывала… Такая была встреча. Потом я много стихов написала посвящённых Чичибабину, и своё отношение к нему выразила в этих стихах. Потому что стихотворная манера высказывать свои мысли, она чем хороша? Тем, что там мало воды, а есть главное, что человек на самом деле чувствует.

Потом я ездила в Харьков, была в трёхкомнатной квартире Чичибабиных полной книг. А я почему ездила в Харьков? К слепым детям, в интернат имени Короленко и заодно заходила к Чичибабиным. Тогда в этом интернате сделали мне первую подборку стихов. Ещё у нас в Полтаве не было ксерокса, а они сделали мне копию своего журнала «Родничок», где были мои стихи. Я приволокла журнал Борису Алексеевичу. Он меня ругал за вычурность некоторых стихов. А Лилечка меня кормила. Она была настоящая берегиня и кормила всех, кто к ним приходил. Дом Чичибабиных был всегда открытый. А я к тому времени уже была вегетарианка, причём строгая. Иногда меня пытались обманывать, и Лилечка тоже мне подсунула вкусный супчик. Но после первой же ложки, я сказала, что там есть мясо. Она: «Такой малюсенький кусочек…» А я: «Нет, не годится». Тогда я фанатично была вегетарианству привержена, да и сейчас мясо в рот не беру. А тогда даже рыбу и яйца не ела. Потом спустила. Теперь только на мясо табу. 

Борис Алексеевич не много говорил. Он был достаточно углублённым в себя человеком. Его надо было расспрашивать. Только стихи всегда читал с удовольствием. Однажды он подарил мне свой сборник стихов с автографом: «Наташеньке Ляхович с любовью». И я поняла, что это действительно так, не смотря на то, что он меня иногда поругивал. Вообще он был строгий. Строгий, но справедливый. Вот так. И был такой эпизод. Едим мы куда-то втроем в метро, а я в то время была и безработная, и безденежная, и Лилечка вдруг открывает сумку и даёт мне какие-то купюры, даёт мне деньги. А я шарахнулась и к Борису Алексеевичу, что она делает? Гордынюшка-то. А он и говорит: «Этими вещами у нас заведует Лиля, я тут не причём. Но если даёт — бери. Когда мы были в таком положении, как ты, нам тоже помогали, и мы брали. А теперь — наша очередь отдавать». Ну и что? Конечно взяла, и, конечно, на пользу пошло.

Как Борис Чичибабин выглядел? Внешне он не был красивым. Про его внешность можно сказать — мужик. Такие рубленые черты лица, большие залысины, большой лоб. Но глаза — очень красивые. Недаром говорят: глаза — зеркало души. Глаза у него были доброго и мудрого человека. Он глаза никогда не отводил. А когда смотришь в глаза, тогда видно всё. Недаром говорят: если человеку есть что скрывать, примета такая, он не смотрит собеседнику в глаза. 

Борис Алексеевич сердцем переживал за все наши «негоразди». А убила его война в Чечне. Кажется, у меня где-то есть в стихах, что «убивают прицельнее пуль» вот такие известия. Включил телевизор, услышал и упал, сражённый вот такой невидимой энергетической пулей…

Борис Чичибабин был, как бы тебе сказать, прямодушный, какой есть – такой есть. Много курил. Любил застолья. Есть и фотографии, где видно, что он «под шафе», как и все. Но ведь это — мелочи жизни. Иногда мы видим мелкие недостатки человека, забывая о великих достоинствах. Главным его достоинством была простота. Он был не простецкий, а по большому счёту простой. Фальши в нём не было, никакой наигранности, никакой рисовки. С такими людьми — очень легко. При том, что он не стелил тебе мягкие перины. Как он видел, как тебя принимал, так и говорил. Эта была правда, а не игра в жизнь. Он по-настоящему жил, так, как умел. И никакой фальши, никакого притворства. Это, пожалуй, прежде всего бросалось в глаза. Чичибабин был настоящий. И ещё мне было удивительно: такой простой, из народа, и такая у него тонкая лирика. Такая широта, диапазон очень большой. У него есть целая книга о любви, «Сонеты любимой», кажется, называется. Такая тонкая лирика, такая проникновенная… Она как-то не вязалась с его внешним обликом. «А душу можно рассказать?» – как писал Лермонтов. Иногда душа просвечивает, а иногда мы её не видим потому, что столько наслоений, люди часто прячут свою душу. А вот Борис Чичибабин не прятал.

Кстати, Евгений Евтушенко его опекал. Есть одна фотография, когда возле памятника Пушкина выступали поэты, и Евтушенко пригласил Чичибабина. Фотография запечатлела, как Борис Алексеевич выходил на сцену. Сзади Пушкин, какая-то ступенька, а ему вроде даже как-то неудобно рядом с Пушкиным стоять. Он с какой-то авоськой пришёл, неловкий какой-то, не показной… Чичибабин не был способен на эпатаж, что-то показное, он не замечал этого, словно был в другом измерении. Это всё Лиличкина была задача — застёгивать ему пуговицы, шарф завязывать как надо, кормить, опекать, оберегать, любя его. Роль женщины, по большому счёту, быть берегиней…

«Не мои стихи»

Н.Л.: У меня есть папочка, которая называется «Не мои стихи». В ней есть стихи, которые в разное время зацепили. Когда меня спрашивают, кого ты любишь из поэтов, я не могу ответить. Я люблю не поэтов, а их произведения. Также и в человеке. Я могу по-разному относиться к человеку в зависимости от его поступков. Понимаешь? Мы все стоим перед одной задачей. Вот идёт, идёт жизнь, и вдруг – перекрёсток. И вот как мы себя на этом перекрёстке поведём?.. За собой знаю, что я трушу, элементарно. Понимаешь? Когда нужно шагнуть однозначно на определённый выбор, я этого не делаю…

В этой папке есть стихи совсем неизвестных поэтов. Вот попался мне Юрий Михайлик, и так потрясло одно его стихотворение, что я написала ответ. Мне интересно было узнать, жив ли он и где живёт. Оказалось, что он жив, но добраться до него невозможно, потому что живёт в Австралии. Но перекличка своего рода всё равно произошла. Понимаешь? Это тоже очень интересно. Это зачатки такой сети глобальной, когда наши мысли, наши ощущения идут в ноосферу, там они фиксируются, а потом творческие люди оттуда берут. И я уверена, что этот Михайлик, которому я посвятила несколько вечеров очень пристальных вибраций, это почувствовал…

Кор.:(читаю стихотворение из журнала):

«Отшумели уже, откричали,
Отмахали платками в порту.
Тишина. На последнем причале
Эти трое глядят в темноту.
Будто видел их прежде,
Но где же?
Даже, кажется, знал имена,
и когда ты окликнешь: «Надежда!»,
то из трёх обернётся одна…»

Н.Л.: Это тебе понравилось? Надо же, я на это стихотворение даже не обратила внимание… А теперь давай покажу, которое понравилось мне. Сразу чувствуется его душа, какая-то неординарность подхода. Был момент, когда я просто влюблена была в этого поэта. Он сам из Одессы, потому про море писал, порт, причалы…

«А сотворение чудес –
совсем простое дело.
Беду руками разведу,
улыбкой исцелю.
Вот видишь, солнышко взошло,
вот видишь, потеплело,
не говоря уже о том,
что я тебя люблю.
Вот на лету в морском порту
швартуются буксиры,
носами тычутся в борта
большому кораблю,
и столько неба в вышине,
и столько моря в мире,
не говоря уже о том,
что я тебя люблю.
Да только этих тополей
с весеннею листвою
уже хватило б нам с тобой,
что б выжить не скорбя,
одной травы и синевы
на десять бед с лихвою,
не говоря уже о том,
что я люблю тебя.
Пока над нами облака
проходят островами,
пока подкрашивает их
багровая заря,
уже для счастья на земле
немало оснований,
не говоря уже о том…
нет, нет, не говоря.

И вот за эту последнюю строчку — я его и полюбила…

Кор.: И что же Вы ему ответили?..

Н.Л.:

«Ты на земле оставил след:
одна лишь строчка стихотворная,
и вот слуга твоя покорная
за нею тянется во след.
Идти, как ты, я не могу,
я всё равно иду по-своему,
мы из материй разных скроены,
но след твой свято берегу.
Всего лишь малая строка,
но как она меня пленила,
о тайне, шедшей сквозь века,
не говоря, проговорила.
Она сказала: «О любви,
нет, нет, не говори».

Вот так мы обменялись… Кстати, у меня есть интересная подборка стихов по месяцам года неизвестного автора. Ко мне в руки попал список, которые обычно на чердаках находят, мне их кто-то подсунул, не знаю кто. Стихи очень неординарные, но очень личные. Писал мужчина своей любимой женщине…

О родителях, детях и предназначении

Кор.: Часто бывает, что родители не понимают своих детей и наоборот. Особенно, когда дети вырастают, такое часто случается. Как Вы думаете, почему?

Н.Л.: Иногда в душе человека бывает узкий коридор. Когда-то мой друг студенческий объяснил это явление с научной точки зрения. Вот представь: в глазу человека разные колбочки, детальки, которыми глаз видит. Но есть пятнышко, где нет этих колбочек, и этим участком глаза человек ничего не видит. Как чёрная дыра. Вот и в душе каждого человека в большей или меньшей степени, но обязательно есть такой участок. И тут ничего не поделаешь, нет этого у человека и всё. У одного нет сострадания, милосердия, у другого — каких-то ещё способностей… Ничего не поделаешь. Может быть, это с детства не воспитано. Тут разные причины. Но надо это понимать и не требовать от человека невозможного.

Кор.: Принимать всё как есть, не пытаясь перевоспитать?..

Н.Л.: Вот смотри: человек растёт, растёт, потом приходит какой-то момент (во всём живом мире так) когда он отделяется, отпочковывается. И тогда он тебе или сосед, или добрый товарищ, или друг, но он уже не дитя матери, он уже находится в другой ипостаси. А матери часто этого не чувствуют, не понимают, не принимают, они постоянно вспоминают то время, когда её ребёнок был под крышей, под её родительством. А ребёнок уже стал самостоятельной единицей… Я не знаю, ты знаешь такого автора Джебрана Халиля Джебрана? Он философ, по сути. Так он написал книгу «Пророк». Там есть глава «Наши дети». Так вот, он пишет, что наши дети — это не наши дети. Содержание книги простенькое. Жил в одном месте пророк, и с местным населением он пристально работал. Естественно, местное население его уважало. Потом пришло время ему уплывать, и он сказал, что скоро придёт за ним корабль, им придётся расстаться. Люди пришли на пристань и напоследок начали его расспрашивать. И пришла одна женщина, держащая ребёнка на руках, и спросила: «Скажи нам, отец, напутственное слово». И пророк ей ответил: «Ваши дети — не дети вам, они — сыновья и дочери жизни. Они приходят благодаря вам, но не от вас. И хотя они с вами, они не принадлежат вам. Вы можете дать им свою любовь, но не ваши мысли. Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам, ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете пребывать. Вы можете стремиться походить на них, но не старайтесь сделать их похожими на себя. Ибо жизнь не идёт вспять, не задерживается на вчерашнем дне. Вы — луки, из которых ваши дети-стрелы посланы вперёд. Стрелок видит цель на пути бесконечности, лук огибает вас своей силой, чтобы стрелы летели быстро и далеко. Пусть ваш изгиб в руке стрелка несёт радость, ибо как любит стрелок летящую стрелу, так любит Он и лук, который остаётся на месте» Это с моей подборки о детях. Ты знаешь, что я люблю делать разные тематические альбомы… Тут собраны стихи и рисунки, начиная от зачатия ребёнка. Видишь, это образ яйца. И женщина прислушивается к зарождению в ней жизни. Дальше — развитие. Это момент воодушевления, когда свет через мать идёт на дитя. Душа ему даётся…

Кор.: Жалко, что не тушью написаны эти рисунки…

Н.С.: Если бы они были тушью, то не были бы такие… трепетные. Я пробовала копировать эти рисунки с помощью ксерокса, они тогда становились другими. Уходила растяжка карандашная… У меня есть некоторые символы, которые окружают эти картинки, я их не осознаю, а потом мне специалисты иногда подсказывали, что это такое. Вот здесь, смотри, дитя в бутончике заключено, а мать — в листочке. Листок — словно рука, которую мать протягивает своему ребёнку. Если подбирается соответствующее стихотворение, они рядом ложатся. Стихи не пишутся специально. И картинки — это не иллюстрации. Просто совпадение. Это, видишь, дети-ангелы, это то, что сейчас с детьми происходит. Одни дети становятся зомбированными, привязанными к ящику, (телевизор я называю ящиком для идиота, это же можно сказать и о компьютере), а другие вырываются и становятся детьми будущего, людьми нового поколения. Их ещё называют дети индиго. У меня есть несколько стихотворений на эту тему, про детей индиго, например, «Дети-ангелы»:

«Трудно ангелом жить на земле
в человеческом облике,
нужно ангелам плыть в небесах
и качаться на облаке,
и рассветным лучом
золотить купола и сердца,
пребывая на солнце,
в обители Бога-творца.
На земле так темно
и так холодно ангелам белым,
так зачем золотое руно
превращается в тело?
И они забывают,
как были лучами когда-то,
эти Ангелы, эти
совсем не такие ребята…»

Ну, и так далее… Длинное стихотворение… А есть ещё «Дети индиго», так и называется… В моих тематических альбомах есть цитаты о душе. Я тебе обещала прочитать, вот нашла. Что же такое душа?

«Что же такое, скажите, душа,
Она то как крот, то как птица,
То вольно летает свободно дыша,
То в клетке телесной томится.
Хоть клетка открыта,
Но выхода нет,
Пока не раскроется главный секрет,
Пока не осветится тайна:
Зачем, для чего среди грёз и забот
Душа в человеческом теле живёт
Намеренно или случайно?
Так что же такое душа, наконец?
Не может ответить ни царь, ни мудрец,
Ни гуру, ни Будда, ни Свами.
Придумайте что-нибудь сами». 

Понимаешь, люди привыкли быть потребителями. Во всём, начиная с одежды и заканчивая высокими духовными понятиями. «Ты мне скажи, ты мне дай, ты мне растолкуй, разжуй, а я уж как-нибудь или проглочу, или подавлюсь». А что ж ты сам? И любой творческий, или хотя б немножко прикоснувшийся к творчеству человек понимает, как это прекрасно давать, извлекать из себя. Сначала, когда ты только нащупываешь это в себе, и оно трепещет в тебе и просится, как птенец из яйца вылупливается, тогда это – твоя тайна, твоё заветное, и не хочется ни с кем делиться. А когда оно уже созреет и крылышки расправит, тогда, естественно что? Лети выше! Лети и расколыхивай другие души. На этот счёт очень хорошее стихотворение есть у Окуджавы. У меня есть папочка, которая называется «Не мои стихи». И там это есть. Когда ты будешь на какую-то тему складывать опус, оно у тебя уже будет… «У поэта соперников нету…» Знаешь такое?

Кор.: Конечно, знаю и люблю, очень известное стихотворение.

Н.Л.: А как оно заканчивается, помнишь? Когда поле пройдено, сделано дело, вам решать для чего и кому. «Всё, что было моё — нынче ваше, всё для вас, посвящается вам!» Это всё философски правильно, потому что это два периода, один внутренний, а другой внешний. Один, когда берёшь оттуда, а другой, когда отдаёшь сюда. Все по-настоящему творческие люди прекрасно понимают, что они – мостик между мирами…

Кор.: Передатчики? Не мы, а через нас…

Н.Л.: Да, передатчики. И чем чище передатчик – тем правдивее передача. Если много «самости» у человека, то он сбивается на «самостную» ноту… Никто не знает, что внутри человека делается и когда ему срок…

С Наталией Ляхович беседовала Инна Дідик